Михаил Маркитанов (mikhael_mark) wrote,
Михаил Маркитанов
mikhael_mark

Categories:

Юрий Рейнгардт. Бронепоезд

Предлагаю благосклонному вниманию читателей своего ЖЖ ещё один потрясающий рассказ белогвардейца-марковца Юрия Александровича Рейнгардта. Рассказ посвящён одному из эпизодов Второго Кубанского похода. Главная его проблема - трезвомыслие и сдержанность на войне. Рассказ также поражает своим прекрасным литературным слогом. Прошу любить и жаловать. Оригинал здесь.




Юрий Александрович Рейнгардт, автор рассказа


Ласково смотрит весеннее солнце в светлое лицо зачарованной им степи. Ожила она, красавица, дождалась своего суженого! Для него скинула она своё серое зимнее покрывало. Для него оделась в праздничные наряды свои, бархатными лентами свежей зелени разукрашенные. Для него готовит платье подвенечное из белой ткани расцветающих вишен. Глядеть на неё – и то радостно!

А тут ещё и другая радость, будто сестричка её родная, к сердцу ластится: восстал, наконец, Тихий Дон, и Кубань за ним поднимается. Стряхнули они с себя смрадные чары красной нечисти. Вслед за Воскресением Христовым воскресли!

И всё кругом так радостно: и весело бегущие лошадки, и белые тряпочки на папахах восставших казаков, и приветливые лица казачек. Машут они белыми платочками, выносят глиняные чашки с варениками, смеются, улыбаются, подмигивают. Приветствуют 1-ю роту. Даже подводчики – и те веселы. Видно, и вправду наступило что-то новое. Никому и в голову не приходит спросить, куда и зачем едут на подводах добровольческие части. Конечно, в бой! Но разве может быть теперь что-либо серьёзное? Так, военная прогулка, визит к "товарищам". Завтра же, верно, и обратно!

Осталась позади станица, а впереди светлая, радостная степь. На одной из подвод весёлый поручик Недошивин разжился большой миской с варениками, а поручик Успенский ухитрился получить целый кубан холодной вкусной сметаны и, кстати, чмокнуть на ходу закрасневшуюся красавицу-казачку. Весело! Вареники со сладким творогом обмакиваются в сметану и исчезают во рту. Пиршество! С соседних подвод появляются гости и разделяют дорожную трапезу. Однако необыкновенное скопление людей у одной подводы возбуждает любопытство взводного командира капитана Згривца, видимо, усмотревшего в этом нарушение порядка и считающего своей обязанностью его восстановить. Згривца угощают с особым радушием.

«Ну, и будя!» – говорит он, довольный, вытирая усы. И, разогнав по подводам "гостей", бежит к своей. И смеётся кругом степь и, радуясь на неё, красавицу, улыбается ей солнце.

В прозрачно-сером, всё темнеющем плаще медленно идёт навстречу вечер. Пришёл. И уже не серый. Снял он свой плащ. Стоит за ним, вся в чёрном, тихая ночь и обдаёт тёплым дыханием. Словно растёт она, до самого неба доходит, зажигает на нём звёзды и выше идёт, только подол своего платья по земле волочит.

Остановились подводы. Попрыгали на землю люди, построились и двинулись в непроглядную темень уснувшей степи. Чёрным покровом своим окутала их ночь, распустила чёрные косы свои и закрыла ими звёзды. Руку вперёд протяни – так и пальцев своих не увидишь.
– Рота, стой!
Долго стоит рота.
– Командира 3-го взвода к командиру роты!

И снова тягостное ожидание. И время стало: не то полночь, не то три, а, может быть, и больше.
– Поручик Успенский! – раздаётся голос капитана Згривца. – Шесть человек под Вашей командой для охранения фланга!
– Поручик Недошивин, прапорщик Штемберг, прапорщик Тихомиров, прапорщик Евдокимов, прапорщик Рубашкин*, прапорщик Васильев! За мной!

Потонули в тёмной степи призрачные тени отделившихся от роты людей. Спит степь: ни звука, ни шороха. И снится ей: то припадая к земле, то согнувшись, медленно двигаются вперёд, рассыпавшись редкой цепочкой, беззвучные людские тени. Вот залегли они и долго лежат неподвижно, слушая тишину ночи. Вот опять встали, двинулись вперёд и снова залегли. «Не бойтесь, родненькие, пусто кругом, никого нет!» – шепчет им сонная степь.
– Господин поручик, перед нами железнодорожная насыпь, – докладывает идущий впереди поручик Недошивин, – сажени три-четыре высотой.
– Поднимитесь на насыпь, – приказывает поручик Успенский, – и если не обнаружите противника, пришлите сказать. Возьмите с собой одного человека.
– Прапорщик Рубашкин, со мной!

В густой траве высокой насыпи осторожно ползут вверх два призрака. Достигли балласта, рассмотрели в темноте полоску ближайшей рельсы. Залегли, прислушались: ни звука! Вылезли на полотно и сели на рельсу. Что тут рассмотришь, когда и собственного носа не видно?
– Никого кругом нет, – уверенно шепчет Недошивин. – Не ждут нас "товарищи", спят. Да и охота им воевать, когда ещё и черти на кулачки не бились. Зови Успенского!

И вдруг отдельный, сравнительно недалёкий выстрел, за ним другой, третий и короткая беспорядочная стрельба. И опять всё стихло. Ох, не спят "товарищи"!
– Это, вероятно, наши красную заставу сняли, – говорит поручик Успенский пришедшему за ним Рубашкину и, подняв лежащих возле него людей, идёт с ними на насыпь. Недалеко, должно быть, и до рассвета: стало сереть тёмное до того небо. И на два шага не было ничего видно, а теперь и на десяток кое-что разобрать можно. Да, светает!
– Бронепоезд! – шепчет поручик Успенский и, встав на одно колено, всматривается в темноту, откуда, всё нарастая и нарастая, слышатся глухой шум и мерные удары колёс по стыкам рельс.
– Ложись! Не двигаться! Не выдавать своё присутствие! – валясь между рельсов рядом с Недошивиным и Рубашкиным, приказывает поручик Успенский. Четверо других соскользнули с рельсов и лежат неподвижно у края насыпи.

Внезапно вынырнув из расступившейся темноты, чёрной тяжёлой массой накатывается железное чудовище. Медленно вертятся круглые диски колёс, и ползут над головой чёрные днища вагонов. Вот и колёса паровоза. Что если опущена заслонка его топки? Тогда нет спасенья: в клочья разорвёт она тела трёх распластавшихся на пути офицеров! С землёй слились они, сильнее к шпалам себя придавили и только тогда заметили, что прошёл паровоз, когда снова завертелись перед глазами колёса вагонов, но только медленнее и медленнее, будто собираясь остановиться. Стали. Прямо над головой грязное днище вагона с полуопущенным люком.
– Успенский, Успенский, есть у тебя ручная граната?
– Не Успенский, а господин поручик! Лежать! – и в шёпоте ответа слышит Рубашкин властную и грозную нотку.

И вдруг загрохотал бронепоезд, ливнем свинца в степь брызнул. От тяжёлых ударов его мощных орудий сотрясаются вагоны и дрожат под ним рельсы. Долго гремит его непрерывная пулемётная стрельба, и грохочут орудийные выстрелы. Почему молчат наши?




Деникинцы атакуют бронепоезд. На картинке, правда, изображены не марковцы, а корниловцы.


Но вот, прерывая грозный монолог бронепоезда, ворвалась и новая нота. Это уже не выстрел, это – близкий разрыв! Второй, третий, четвёртый. Всё чаще, всё ближе! А вот и что-то другое: к треску разрыва присоединяется ещё новый звук - не то скрежет, не то звон.
– Прямо в него! – торжествующе шепчет Недошивин и тычет пальцем в днище вагона.

Вздрогнул бронепоезд, стукнулись друг о друга буфера, и всё скорее и скорее завертелись назад колёса. И никто не заметил, как прокатил над головами паровоз. С грохотом пронёсся и последний вагон. Кругом разливается свет пасмурного утра. Смолкли пулемёты, изредка огрызаются ещё орудия. С минуту лежат на полотне неподвижно люди, только поручик Успенский чуть-чуть приподнял голову и смотрит вслед ушедшему бронепоезду.
– Встать! – и, полусогнувшись, идёт к противоположному краю насыпи, но, не пройдя и трёх шагов, падает и, махнув рукой, зовёт к себе свою маленькую группу.

Там, по ту сторону, не далее сотни шагов густые цепи красных идут к насыпи. Первая цепь уже подошла к ней и начинает взбираться по крутому откосу.
– Огонь!

Лихорадочно затрещали семь винтовок, стреляя почти в упор, едва целясь. Бросились назад "товарищи", на сотню шагов отскочили и открыли беспорядочный и безопасный огонь по неожиданному и невидимому противнику.
– Назад! Скорее! – приказывает поручик Успенский.

Кубарём скатываются с насыпи семь человек и бегут по уже довольно высокой траве прочь от грозящего появиться противника. Более чем на четыреста шагов отбежали и залегли в неглубокой канаве – дух перевести. Только теперь оделся гребень насыпи чёрной щетиной красной цепи. Но она не идёт вперёд, видимо, стараясь обнаружить неизвестно куда исчезнувшего врага. Спрятала его степь в складку одежды своей и не выдаёт «красному» глазу. Но уже передохнули семеро и поползли дальше по дну канавы. Изредка поднимется одна голова, посмотрит на насыпь и опять спрячется. И дальше ползут они, туда, где должна быть их рота. Долго ползут. Показалось ли им, или вправду что-то шевельнулось? Человек? Свой? Чужой? В четырнадцать глаз впились в скрытую травой фигуру. Капитан Стасюк! Наша рота!

Да, это первая рота. Невидимая, лежит она в канаве и держит под наблюдением железнодорожную насыпь. Ни выстрела, ни звука: ждёт, когда начнут спускаться занявшие насыпь «товарищи». Сразу отлегло от сердца. Опять вместе! Кончился кошмар, и не пугает готовящаяся атака. Не впервой встретит рота красные цепи, не впервой огорошит их неожиданным огнём и бросится на растерявшихся "товарищей", погонит их и у них «на плечах» ворвётся в станицу.

– Прапорщик Евдокимов, ступайте к взводному командиру и доложите о скоплении противника за насыпью, в обход левого фланга роты, – уже не шёпотом отдаётся приказание, и в знакомом голосе поручика Успенского слышится привычная речь, вливающая в нас спокойную уверенность.

Куда спряталось вчерашнее солнце? На сером фоне неба тёмной полосой тянется насыпь. Вправо, ровная как стрела, дотянулась она до моста через неширокую речку и спряталась за ним. Влево, всё понижаясь, резко свернула она направо и исчезла в железнодорожных посадках, откуда перед рассветом так неожиданно вынырнул бронепоезд. Верно, там и стоял, может быть, всего в двадцати шагах.

Но не время смотреть по сторонам, не время вспоминать то, что вместе с чёрным покровом своим свернула и унесла с собою ночь. Смотри туда, где на гребне насыпи изредка появится человеческая фигура, постоит и исчезнет. Прямо перед собой смотри!

От свежего, сочного весеннего стебелька отгрыз прапорщик Рубашкин небольшое – не длиннее спички – коленце. Поставил его на большой палец, сверху указательным придавил и, вытянув вперёд руку, смерил появившуюся на насыпи фигуру. Вовремя смерил: 600-700 шагов.

Зубцами частого гребня встопорщилась насыпь: поднялись красные цепи и стали спускаться на ровную скатерть степи. И тотчас же начали рождаться над ними белые облачка шрапнельных разрывов. Махровыми снежно-белыми фантастическими цветами расцветают они на скате насыпи, и гремят позади роты сеющие их орудия. Молчит рота, затаила дыхание и ждёт.

Кроваво-красными цветами в ореоле желтовато-бурых широких кустов распустились в красных цепях разрывы бризантных гранат. Всё медленнее движутся "товарищи", всё чаще залегают, всё неувереннее их шаг. Не более чем через минуту губительным огнём встретит их пока ещё молчаливая рота, бросится на первую смятую цепь, опрокинет её и погонит назад на другие цепи, и увлекут они и других в своём неудержимом бегстве. И воцарится тогда властительница толпы – паника. Сметёт она обезумевшими толпами бегущих и всех, кто вздумает сопротивляться ей, обезоружит рабов своих и передаст их смерти. Так было всегда, так будет и теперь!
– Прямо по цепи! Дистанция 300 шагов! Огонь!

Словно крупный град забарабанил по железной крыше. Частыми отчётливыми трещотками ворвались и покатились по всему фронту роты резкие голоса пулемётов, чаще загрохотали орудия. Адский джаз-банд! Джаз-банд боя!

Не выдержала красная цепь, не выдержала и кинулась назад. И бросилась за ней 1-я рота. Разворачивается бой, как выученная наизусть сказка. Всё так и должно быть в ней, и конец её заранее известен.

Вот уже и нет красных цепей. Перемешались они и густыми неуправляемыми толпами бегут назад к насыпи и, сбиваясь в кучи, несут тяжёлые и ненужные потери. Ни к сопротивлению, ни к самосохранению не способно теперь это обезумевшее стадо.

Ясная задача стоит перед ротой: вскочить на насыпь «на плечах» бегущего противника, не дать ему опомнится и закончить разгром его с удобной и неприступной позиции. В своём быстром движении вперёд оставила она далеко позади своего командира. Не догнать уже пожилому полковнику Плохинскому несущуюся вперёд молодёжь! Отстал он, шагов на триста отстал, а до насыпи и двухсот не осталось. Последнее усилие, последнее испытание крепости сердца, а там можно уже и передохнуть. Устало оно от долгого бега, ударами молотка в груди стучит, нужен ему отдых!

И вдруг оборвалась заученная наизусть сказка, на полуслове оборвалась, заглушённая стремительным треском красных пулемётов. Густой щетиной резервов обросла насыпь и свинцовым дождём облила цепь первой роты. Будто стальные бичи полосуют истерзанную грудь степи. Залегла рота - ни вперёд, ни назад. С высокой насыпи, как на ладони, виден каждый стрелок цепи. Видны они все, прошедшие через Лежанку, Березанскую, Выселки, Кореновскую, Усть-Лабу, Гначбау, Ново-Дмитровскую, Георгие-Афипскую, Екатеринодар, Медведовскую. Выбирай любого! Вон лежат они в десяти шагах друг от друга и не видят друг друга, и не знают, убит или не убит ещё сосед!
– На дистанцию пятьдесят шагов! Отходи по одному! – передают приказание капитана Згривца.

Широка степь, да невелик на ней человек: коли не давать в него целиться, так и не попадёшь. Редкий, но прицельный огонь по насыпи, по всему, что только шевельнётся на ней, поможет ему отбежать на пятьдесят шагов и оттуда поддержать отход боевого товарища.

Поднялся первый, отскочил на пятьдесят шагов и залёг. Следующий. И он отбежал. Третий поднялся, всего несколько шагов пробежал, упал и не поднялся. Кысмет!

Долгим, бесконечно долгим кажется быстрый отход взвода. Но вот и последний – капитан Згривец. И тотчас же новый приказ:
– Отходить по одному!

И снова не все достигают нового рубежа. Кысмет!

Но вот, наконец, и исходная канава. Первое укрытие, первый вздох облегчения.
– Капитан Згривец, примите роту!

На сером, землистого цвета лице полковника Плохинского лежит печать полного отчаяния. Уже во второй раз видит его таким прапорщик Рубашкин, во второй раз передаёт он командование ротой капитану Згривцу. Или очки потерял, или… сердце. Не таков полковник Плохинский: ни тяжёлая боевая обстановка, ни безвыходность положения не смутили бы мужественного командира, не смутила бы его и верная гибель! Может быть, потери? Ему одному известны они и только один он может оценить их значение, как и тогда, под Екатеринодаром.
– Рота, слухать мою команду! – во весь рост поднялся капитан Згривец и с хриплым вздохом упал навзничь. Убит наповал!
– Выньте документы, – указывая на отдувшийся карман его гимнастёрки, приказывает полковник Плохинский, – и дайте сюда.

Склонился над телом своего командира прапорщик Рубашкин, снял с его груди лежавшую на ней неподвижно руку и вынул из кармана гимнастёрки небольшую книжку. На чёрном коленкоровом переплёте вытиснен восьмиконечный крест. Отвернул переплёт: поминальник. Заглянул на первую страницу. Старательным, но неровным почерком исписана она длинным столбцом имён. Только первое имя успел прочесть: раба Божия Владимира. Дальше не выдержали нервы. На мёртвой груди только теперь вполне понятого им человека судорожно зарыдал Рубашкин.
– Прапорщик Рубашкин, возьмите себя в руки! Ступайте в цепь, красные наступают!

Но не слышит Рубашкин. Только тогда и опомнился, когда почувствовал, что кто-то тянет его за собой. Узнал поручика Недошивина.
– Згривец убит!
– Да?!

И в коротком ответе, и в закушенной зубами губе, и в выкатившейся из глаз и сбежавшей по щеке крупной слезе – словно разделилось и облегчилось непосильное одному горе: Згривец убит!

А в это время впереди снова спустились с насыпи красные полчища и идут на поредевшие ряды роты. Вон и слева появились густые цепи и заходят во фланг. И ни одного человека в резерве, только гремят без перерыва наши орудия. То здесь, то там рвут они широкие бреши в бесконечных и бесчисленных цепях противника, но не могут остановить его. Да и орудия красных не остаются в долгу: много белых цветов шрапнели посадили они над линией роты, много фонтанов чёрной земли подняли их гранаты, много кроваво-красных цветов расцвело вокруг роты. Частый огонь ведёт она по наступающим и знает, что не удержит их, разве что нанесёт большие потери. Одна надежда на пулемёты.

В чём дело? Почему остановились "товарищи" и назад отходить стали? Видно что-то неладное творится у них. И орудия их как будто смолкают, и бегут назад к насыпи грозившие охватом красные цепи.
– Рота, вперёд!

Поднялась рота и вперёд двинулась. Но какая маленькая! Совсем не такая, как та, что атаковала и погнала "товарищей" к насыпи. Или не все приказание слышали? Или не видят они, что не наступают, а бегут красные, всё более теряя порядок и бросая оружие?

Бежит в цепи роты и прапорщик Рубашкин, бежит и не понимает, почему бегут красные. И не понимает он, почему не слышно треска от разорвавшегося перед ним снаряда и почему в высоком размахе закачалась перед ним степь, почему пропало небо и почему опускается он в глубокую чёрную яму…

Новочеркасск. Госпиталь Общества донских врачей. В большой светлой палате с рядами белых, покрытых чистым бельём кроватей, в больничных халатах, кто на костылях, кто с забинтованной головой, кто с перекинутыми через шею полотенцами, поддерживающими широкие лотки с покоящимися на них загипсованными руками, вспоминают офицеры 1-ой роты все перипетии боя у Сысоки и погибших в нём товарищей.


Раненые белогвардейцы в госпитале

– Господин поручик, – обращаясь к Успенскому, говорит Рубашкин, – почему тогда побежали красные?
– Брось ты поручика! Здесь мы не под колёсами бронепоезда. Почему побежали? Да потому что генерал Марков с Кубанским полком в тылу у них и станцию, и станицу занял. Куда же им было деваться? Все почти в плен попали.
– А бронепоезд? Каким образом мы его только в последний момент услышали, когда в царившей тогда тишине его за версту услышать было бы можно?
– Да он не подходил, а попросту там и стоял. И если бы не началась эта бессмысленная ночная стрельба, то, вероятно, мы оттуда и ног бы не унесли. Тем только и спаслись, что он ещё в темноте двинулся и нас не заметил. А всё Недошивин. Пройди он тогда на три шага в сторону, так на него бы и наткнулись!
– Ну, - возражает Недошивин, - если бы мы об него мордами ударились, то и тогда бы не заметили: уж очень темно было.
– Успенский, а почему ты мне тогда гранату не дал, да ещё и одёрнул? Я же знал, что у тебя есть.
– А потому и одёрнул, что больно горяч ты, Рубашкин, а в нашем деле только одна воля могла быть, о чём я тебе и напомнил. А гранату не дал я тебе, чтобы семи лишних трупов не было, причём безо всякой пользы!
______________________________________
*Под именем прапорщика Рубашкина фигурирует сам автор рассказа - Юрий Рейнгардт.
Tags: Белые, Второй Кубанский поход, Гражданская война, История Отечества, Марков и марковцы
Subscribe

promo mikhael_mark december 26, 2019 12:52 8
Buy for 10 tokens
Как известно, одним из главных аргументов тех, кто категорически выступает против передачи храмовых зданий верующим, является ограниченность финансовых ресурсов у Церкви и отсутствие понимания "всей всемирно культурной ценности этих старинных памятников". В итоге, делается вывод,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments