На картине К. Флавицкого «Княжна Тараканова» - сентиментальная история гибели прекрасной самозванки в казематах. Но в жизни всё было иначе. Княжна Августа Тараканова стала старицей Досифеей…

Картина К.Флавицкого Княжна Тараканова
Ниже публикуется рассказ Инокини Иларии (Харченко) о старице...
***
Старица Досифея
В 1785 году была доставлена в Москву и по высочайшему повелению пострижена в монашество с именем Досифеи неизвестная женщина благородной наружности лет сорока. В том монастыре, где постригли невольницу, и содержалась она около 25 лет в строжайшем затворе.
В XVIII столетии в России древний обычай невольного пострижения в монашество лиц виновных, опасных или подозрительных был еще во всей силе. Существовали монастыри, в которые по распоряжению правительства привозили с глубокой таинственностью лиц знатного, а иногда и незнатного происхождения; там сдавали их под надзор настоятелей и настоятельниц, постригали или просто заключали в тесной келье. Причина заключения, а иногда и самые имена их тщательно скрывались; так иногда и умирали они там, никем не узнанные. Таким монастырем был в Москве женский Иоанно-Предтеченский, что на Ивановской горе близ улицы Солянки.
Достоверных исторических сведений о происхождении известной московской старицы-затворницы, подвизавшейся четверть века в Ивановском монастыре, нет. Для нас навсегда останется загадкой происхождение ивановской невольницы. Нет документов, нет прямых и точных свидетельств, остается предание. Но главное, что возвышает поистине ее личность, – это подвижническая жизнь затворницы. Косвенные свидетельства говорят о ее знатном и высочайшем происхождении, а живые прямые и точные свидетельства указуют на ее жизнь в затворе, ее дары утешения, молитвы и прозорливости. Для нас важно и ценно именно то, что инокиня Досифея несла нелегкий крест затвора, а после помогала многим и многим людям.
С глубоким смирением восприняла она резкую перемену своей судьбы и проводила жизнь в посте и молитве согласно монашеским обетам. В восточной части обители, слева (с внешней стороны монастыря) от Святых врат с надвратной Казанской церковью, неподалеку от покоев игумении, располагавшихся справа от Святых врат, находились небольшие каменные одноэтажные кельи с окнами на монастырь. Коридор и крытая деревянная лестница вели от келий прямо в надвратную церковь. Две комнатки под сводами и прихожая для келейницы – так описывают затвор старицы Досифеи ее жизнеописатели: И.М. Снегирев, Е. Поселянин и священник Василий Руднев. При полной перестройке архитектурного ансамбля Иоанно-Предтеченского монастыря во второй половине XIX века келья затворницы и Казанский храм со Святыми вратами были разобраны в 1860 году.
По словам монастырского причетника и московского купца Филиппа Никифоровича Шепелева, старица Досифея была среднего роста, худощавая, но сохраняла на лице своем «черты прежней красоты; ее приемы и обращение обнаруживали благородство ее происхождения и образованность». Гликерия Головина, учившаяся в монастыре у одной из монахинь, рассказывала, что из всех насельниц Досифея допускала к себе лишь одну монахиню, «кроме нее, только игумению да своего духовника и не выходила никуда, даже в общую монастырскую церковь». Старица посещала только надвратный храм Казанской иконы Пресвятой Богородицы. Богослужение совершал ее духовник с причетником. В церковь она «выходила весьма редко и то в сопровождении приставленной к ней старицы. Тогда церковные двери запирались изнутри, чтобы никто не мог войти… К окошкам ее, задернутым занавесками, иногда любопытство и молва привлекали народ, но штатный служитель, заступавший место караульного, отгонял любопытных», – сообщает И.М. Снегирев. На содержание ее отпускалась особая сумма из казначейства; стол она могла иметь, если бы захотела, всегда хороший. Отсутствие имени затворницы в ведомостях о монашествующих того времени доказывает то, что о содержании ее были сделаны особые указания.

Вид Москвы от Ивановского монастыря. 1850-е годы. Акварель Д. Карташева (ГИМ ИЗО)
Личность княжны Таракановой остается тайной и легендой для нашего времени. Весьма часто в исторической и художественной литературе путают и смешивают два лица: cамозванку, именовавшую себя принцессой Владимирской, дочерью императрицы Елизаветы Петровны, и принцессу Августу, княжну Тараканову, тайно постриженную и содержавшуюся в строжайшем затворе в Ивановском монастыре. Картину из Третьяковской галереи «Княжна Тараканова в Петропавловской крепости во время наводнения» знает каждый. Однако мало кому известно, что героиня этого полотна Константина Флавицкого умерла за два года до изображенного наводнения. И уж совсем немногим известно о том, что самозванка, выдававшая себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны, никогда не называла себя Таракановой. Картина Флавицкого не более чем романтическая выдумка художника, далекая от реальности.
Об удивительной судьбе княжны Таракановой рассказывает историческое предание. Оно связывает ее родственными узами с царской фамилией и повествует о тайном, но законном морганатическом браке императрицы Елизаветы Петровны с графом Алексеем Григорьевичем Разумовским (1709–1771). В московском храме Воскресения Словущего в Барашах (ул. Покровка, 26/1) в июне 1744 года императрица Елизавета тайно обвенчалась с графом Алексеем Разумовским. В других источниках говорится о подмосковном селе Перове, в котором был заключен брак 24 ноября 1742 года.
Исследовательница своего рода графиня М.А. Разумовская пишет, что в московском храме на Покровке был отслужен благодарственный молебен после венчания. Как бы то ни было, брак был совершен тайно, но при свидетелях, и графу Разумовскому вручены были документы, свидетельствовавшие о браке его. Через год или полтора у них родилась дочь принцесса Августа – та невинная страдалица, которая впоследствии сделалась известной в истории под именем княжны Таракановой – инокини Досифеи. После брака императрица переехала с графом в Санкт-Петербург, Разумовский поселился в апартаментах, смежных с покоями царицы. В столице государыня построила для него в 1748 году особый дворец, известный ныне под именем Аничкова.
Отец будущей инокини происходил из простых казаков; возведенный в графское достоинство из придворных певчих, Разумовский сохранил простоту и народную религиозность. В 1756 году императрица пожаловала своего супруга званием генерал-фельдмаршала, хотя к военному делу граф не имел никакого отношения. Высказав свою благодарность императрице, Алексей Григорьевич, тем не менее, заметил: «Лиза, ты можешь сделать из меня что хочешь, но ты никогда не заставишь других считаться со мной серьезно хотя бы как с простым поручиком». Разумовский стремился не вмешиваться в политику и в борьбу придворных партий. Только по двум вопросам граф всегда решительно и открыто подавал свой голос, не боясь наскучить государыне своими ходатайствами, – это просьбы за духовенство и за родную Малороссию, которую императрица Елизавета лично посетила летом-осенью 1744 года. Довольно долгое время она прожила в доме Разумовского в городе Козельце и познакомилась там со всей родней.

Портрет графа Алексея Григорьевича Разумовского,
возлюбленного и тайного мужа императрицы Елизаветы
«Я не знаю другой семьи, которая, будучи в такой отменной милости при дворе, – писала в своих воспоминаниях Екатерина II о Разумовских, – была бы так всеми любима, как эти два брата». Вступив на престол, Екатерина II отправила к Разумовскому канцлера М.И. Воронцова с указом, в котором ему давался титул высочества как законному супругу покойной государыни. Разумовский вынул из потайного ларца брачные документы, прочитал их канцлеру и тут же бросил в топившийся камин, прибавив: «Я не был ничем более как верным рабом ее величества покойной императрицы Елизаветы Петровны, осыпавшей меня благодеяниями превыше заслуг моих… Теперь Вы видите, что у меня нет никаких документов». По словам биографа Разумовского А.А. Васильчикова, граф Алексей Григорьевич «чуждался гордости, ненавидел коварство и, не имея никакого образования, но одаренный от природы умом основательным, был ласков, снисходителен, приветлив в обращении с младшими, любил предстательствовать за несчастных и пользовался общей любовью».
Мать подвижницы государыня Елизавета Петровна – императрица Всероссийская с 25 ноября 1741 года (1709–1761) обладала искренним религиозным чувством, была набожна, соблюдала посты, пешком хаживала на богомолье в Троице-Сергиеву лавру, по обету часть пути пешком шла в Киев. Государыня так тронута была встречей в Киеве, что, прослезившись, сказала в присутствии всех: «Возлюби меня, Боже, в Царствии Твоем Небесном так, как я люблю народ сей благодарный и незлобивый». Она была народной императрицей, а царствование ее было истинно русское.
После владычества немцев при дворе стали видны почти исключительно русские люди. Елизавета вовсе не чуждалась иностранцев, однако, когда ей предлагали назначить на какое-нибудь место иностранца, она отвечала: «К чему это? Разве нет способных русских людей?» И Русская Церковь узнала спокойные дни, не смущаемая никакими инославными влияниями. При Елизавете оставшиеся при дворе протестанты не смели говорить против Православия; она всюду выставляла свое уважение к вере отцов и дала преимущества принимающим Православие. Государыня очень любила посещать разных Божиих людей и охотно заводила с ними знакомство; деятельное участие приняла царица в судьбе преподобного Феодора Санаксарского и преподобной Досифеи, затворницы Киевской. Оба подвижника были пострижены по воле императрицы, и на постригах государыня изволила быть лично. Она интересовалась внутренним бытом монастырей, вникала в назначение настоятелей известных обителей. Особенно Елизавета Петровна почитала икону Богоматери «Знамение» Царскосельскую. В ночь на 25 ноября 1741 года она молилась перед этим образом и дала обет: в случае если достигнет престола, не казнить в свое царствование ни одного человека. Обет был исполнен: государыня отменила в стране смертную казнь.

Елизавета Петровна – императрица Всероссийская
Будущая праведница Досифея родилась в конце 1745 или начале 1746 года. Девочку назвали Августой в честь святой мученицы, память которой совершается 24 ноября. Монахиня Таисия (Карцова) пишет, что «во святом крещении наречена она была Дорофеей; Августа был ее титул». Обе версии имеют свои основания. По сложившимся жизненным обстоятельствам родители Августы не могли воспитывать дочь, но их личное благочестие ей было известно и служило примером. Принцесса Августа, воспитанная в высшем обществе, молодые годы провела за границей и не предполагала связать свою жизнь с монашеством. Почему дочь императрицы Елизаветы принцесса Августа получила фамилию Таракановой, достоверно неизвестно. Предполагают, что она произошла от искаженной фамилии Дараган. Известно, что родная сестра Алексея Разумовского Вера Григорьевна была замужем за полковником Малороссийского войска Е.Ф. Дараганом. Дети их были привезены в Петербург и жили при дворе; народ малознакомую фамилию Дараган изменил по созвучию в Тараканову; быть может, принцесса Августа в детстве жила у своей родной тетки Веры Дараган в Малороссии и в Петербурге и, таким образом, вместе с ее детьми прозвана Таракановой. Как бы то ни было, но за принцессой Августой, после Досифеей, в предании и истории упрочилась фамилия Таракановой.
Принцесса Августа воспитывалась за границей. Самой ли матерью она была отправлена туда или после смерти ее 25 декабря 1761 года отцом графом Разумовским, неизвестно; но то несомненно, что она жила там до 1780-х годов. А.А. Васильчиков сообщает, что Разумовский действительно воспитывал за границей в Швейцарии своих племянников Дараганов (или, как их иначе называли, Дарагановых), Закревских и Стрешенцова. Там бы, в Европе, в тишине и довольстве Августа и кончила бы свою жизнь, но интрига поляков разрушила ее счастье. За границей узнали, кто эта княжна. Так как в России при неопределенности прав престолонаследия происходили частые перемены в правительстве, вследствие чего произведение нового переворота никому не казалось делом невозможным, то поляками и признано было благовременным около 1773 года поставить затруднение императрице Екатерине в лице дочери Елизаветы, претендентки на русский престол. Принцесса Августа на такой гнусный поступок не решилась, но нашлось лицо подставное – самозванка, известная в истории принцесса Владимирская. Много употреблено было хлопот, много израсходовано денег для того, чтобы произвести замешательство в России, наделать как можно больше неприятностей Екатерине; но выдумка не удалась: наученная горьким опытом XVII века, Россия в XVIII веке самозванцам не верила. Принцесса Владимирская в Италии, на Ливорнском рейде, графом Алексеем Григорьевичем Орловым-Чесменским была арестована, привезена в Петербург, заточена в Петропавловскую крепость и там 4 декабря 1775 года скончалась от чахотки. Дело о ней хранилось в строжайшей тайне: ни в России, ни за границей никто ничего не знал, что с ней случилось. А так как через два года после ее заключения, именно в 1777 году, было в Петербурге сильное наводнение, то и распространился слух, что она утонула в каземате, из которого забыли или не хотели ее вывести.
Принцессы Владимирской, выдававшей себя за дочь Елизаветы, не стало, но действительная Тараканова была жива и свободна. Мысль о том, что существует дочь Елизаветы, что ее имя и рождение могут послужить поводом для интриги поляков или других врагов России, тревожила императрицу, а бунт Пугачевский, недавно погибшая самозванка, возмущение в Москве в 1771 году, придворные интриги и заговоры увеличивали это опасение. В XVIII веке в России не было закона о престолонаследии – это был век дворцовых переворотов. Урожденная немецкая принцесса, Екатерина II взошла на русский трон в результате такого переворота и не чувствовала себя спокойно.
Императрицей было дано повеление хитростью или насилием привезти из-за границы принцессу Августу. Повеление императрицы исполнили. Где и кем взята она, неизвестно; но как взята, об этом впоследствии рассказывала она сама госпоже Головиной в минуту откровенности, взяв с нее предварительно клятву, что она до смерти никому не расскажет о том, что услышит от нее. «Это было давно, – говорила принцесса, – была одна девица, дочь очень-очень знатных родителей; воспитывалась она далеко за морем в теплой стороне, образование получила блестящее, жила она в роскоши и почете, окруженная большим штатом прислуги. Один раз у ней были гости и в числе их один русский генерал, очень известный в то время; генерал этот предложил покататься в шлюпке по взморью; поехали с музыкой, с песнями; а как вышли в море, там стоял наготове русский корабль. Генерал и говорит ей: “Неугодно ли Вам посмотреть на устройство корабля?” Она согласилась, взошла на корабль, а как только взошла, ее уж силой отвели в каюту, заперли и приставили часовых». Это было в 1785 году. Промыслом Божиим дочь Елизаветы была неволею привезена в Россию, будучи 39 лет от рождения.

Императрица Екатерина II
Принцесса Августа была представлена императрице Екатерине II. Государыня, как говорят, беседовала с ней долго, откровенно, говорила о недавнем бунте Пугачевском, о смуте самозванки, о государственных потрясениях, могущих и впредь быть, если ее именем воспользуются враги существующего порядка, и наконец объявила, что она должна для спокойствия России удалиться от света, жить в уединении в монастыре и, чтобы не сделаться орудием в руках честолюбцев, постричься в монахини. Горький приговор выслушан. Возражать императрице было немыслимо.
Монастырь Ивановский в Москве, тот самый, который императрица Елизавета в 1761 году назначила для призрения вдов и сирот знатных и заслуженных людей, назначен местом заключения ее дочери. Невинная страдалица смогла со смирением принять свой крест, данный ей Богом, и свое несчастье обратить ко спасению души. Однообразие жизни, одиночество, скука, мысль о вечном заключении, воспоминание о своих знаменитых родителях, о своей молодости, о недавней свободной жизни за границей – одно уже это делало жизнь ее томительной, тяжелой, но на сердце ее было еще что-то такое, почему она все время заключения своего постоянно чего-то боялась, трепетала. При всяком шорохе, при всяком стуке в дверь, рассказывают очевидцы, она бледнела и тряслась всем телом.
Внезапная ли горькая перемена жизни, угрозы ли императрицы, очень возможные при свидании с ней пред заключением, или строгое обращение при аресте повлияли на нее, неизвестно, но она боялась всего и всех. Но ни эта боязнь, ни страх не смогли отлучить ее от всецелой преданности Богу и Его святой воле. Были у нее какие-то бумаги, которые после долгого колебания, во избежание неприятностей, она должна была сжечь. Единственно, что напоминало ей о прежнем величии и счастье, – это акварельный портрет ее покойной матери императрицы Елизаветы, который она свято хранила до конца своей жизни. Известный подвижник благочестия архимандрит Моисей, настоятель Оптиной пустыни, рассказывал, что он в молодости своей около 1806 года не раз бывал в келье инокини Досифеи и видел там акварельный портрет императрицы Елизаветы. Да, нелегкий крест угодно было Провидению возложить на рамена этой невольной затворницы, но кроткая от природы, воспитанная в Православии, она не пала под тяжестью его.
Продолжение следует...
Journal information