July 6th, 2012

Иммигрант из Камеруна возрождает традиции Святой Руси

Житель Липецка, выходец из Камеруна Оливье Акаа занимается тем, чем во времена Российской Империи занималось наше благочестивое купечество и русская императорская семья (в особенности последняя). На собственные средства г-н Акаа (богатый, очевидно) создал столовую для «лиц без определённого места жительства», а проще говоря – для нищих. Инициатива предприимчивого африканца была по достоинству оценена городской администрацией. Первоначально импровизированная столовая размещалась под открытым небом, но местные власти сочли возможным выделить для этих целей квартиру. Теперь в этой квартире в многоквартирном жилом доме у Оливье не только столовая, но и специально оборудованная комната, где бездомные могут обогреться в холодную погоду.

Местные жители – в основном пенсионерки – охотно помогают благотворителю, готовят обеды, моют посуду, приносят тёплые вещи, которые тут же раздаются нуждающимся. Г-н Акаа старается не только накормить и обогреть нуждающихся – он, как никто другой, понимает, что это проблемы не решит. Он охотно ведёт с ними беседы, обсуждает их проблемы, подсказывает выход из сложных ситуаций. Многие из его питомцев в настоящее время уже нашли работу, создали семью, приобрели жильё. Но никто из них не забывает, что их путь из социального тупика начался с благотворительной столовой Оливье.

Пятнадцать лет назад Оливье Акаа приехал в Россию учиться, встретил здесь свою любовь, создал семью. Да так и осел в нашей стране. Сейчас у него двое детей. И вот получается, что иностранец в условиях рыночных реформ возрождает традиции старой России, о которых наши доморощенные предприниматели предпочитают не вспоминать. Что ж, свято место пусто не бывает. Пресловутая «русская защита», о которой так неумело и так по-буддистски написал Никос Зервас, похоже, действительно существует. Она – в нашей культуре, в нашей исторической памяти, в так и не разрушенной большевиками за семьдесят лет Православной Церкви. И когда природные «дети Авраама» оказываются недостойны, Бог посредством её создаёт себе новых детей. Не «из камней», так из иммигрантов, становящихся русскими по духу.

Buy for 10 tokens
То, чего я так боялся в прошлом году, увы, становится реальностью и приобретает конкретные очертания. Похоже, с нашими поездками на озеро Большое Унзово - окончательно и бесповоротно всё. Рейдерам, захватившим нижегородский НИИ Радиотехники (причём на безупречно законных основаниях захватившим -…
Летний папа

«Да обрящу аз путь покаяния»

Книжки про Гарри Поттера позволяют проводить самые широкие богословские параллели и объяснять детям нормы Закона Божия. Вот, пожалуй, самый красноречивый пример.

Главная тайна «тёмного лорда», которую Гарри предстоит узнать в шестом томе, заключается в так называемых крестражах. По условиям фантастического мира Роулинг (который, к слову, от тома к тому всё меньше и меньше напоминает мир реального оккультизма – уже в четвёртом томе нет никаких указаний на оккультные реалии, даже вполне невинных упоминаний о Парацельсе и Агриппе[1], имевшихся в первой части), крестраж – это предмет, в который злой колдун может спрятать часть своей души, что позволяет ему оставаться бессмертным до тех пор, пока цел крестраж. Казалось бы, чисто фольклорный сказочный сюжет[2]. Но неожиданно оказывается, что именно этот сюжет вызывает чёткие ассоциации со вполне отрефлектированным православным богословием. Всё дело в «технологии» изготовления крестража. Душа, по условиям мира Роулинг (как и в богословии), мыслится как нечто цельное, простое и неделимое. Разделить её на части, как объясняет молодому Волан-де-Морту профессор Слизнорт, можно лишь с помощью «высшего деяния зла – убийства». Именно этот разговор и поворачивает сюжет, до сих пор развивавшийся по классическим канонам жанра «фэнтези» в русло не просто христианской культуры, но христианского богословия. По мысли древних отцов Церкви (в частности, Исаака Сирина, Афанасия Великого и Максима Исповедника), грех не столько делает человека виновным перед Богом, сколько уродует его собственную природу, делая его неспособным к Богообщению. Роулинг доводит эту святоотеческую мысль до логического предела: самый непоправимый из грехов – убийство – не просто повреждает душу, а разрывает её на части. Злой колдун может воспользоваться этим обстоятельством, чтобы создать крестраж[3] – но тем самым он делает свою душу чрезвычайно уязвимой и, как становится ясно из седьмой книги эпопеи, уже насквозь пронизанной богословием, серьёзно осложняет свою посмертную участь. Как и обычный человек.

Медальон Салазара
Медальон Салазара Слизерина - один из крестражей

Collapse )








Collapse )

«Человека определяют не свойства характера, а только сделанный им выбор»

Любители обвинять «Гарри Поттера» в пропаганде оккультизма не замечают того, что книги Роулинг и снятые на их основе фильмы дают куда больше поводов как раз для антиоккультной проповеди. Одной из таких идей, решительно противопоставляющих фантастический мир Роулинг идеологии «нью-эйдж» и роднящих его с миром христианской культуры, является принцип свободной воли человека, последовательно утверждаемый положительными персонажами эпопеи. Этот принцип наиболее чётко, пожалуй, сформулировал Дамблдор в финале второй части: «Именно наш выбор, Гарри, определяет, что мы есть на самом деле, куда в большей степени, чем наши способности»[1]. В шестой части этот же принцип утверждается через противопоставление Гарри и Волан-де-Морта, картины детства которого Дамблдор открывает перед глазами главного героя. 


Охотники за дарами смерти

                   Как верно подметил калужский православный журналист игумен Игнатий (Душеин), Гарри и Волан-де-Морт очень похожи. Оба волшебники-полукровки, оба рано остались сиротами, оба выросли без родительской любви среди «маглов» (людей-неволшебников). Но если Гарри, по наблюдению того же отца Игнатия, это не озлобило, то иначе дело обстоит с Волан-де-Мортом. Личные несчастья, как это частенько бывает и в реальности, способствовали выработке у него комплекса непризнанного гения со всеми вытекающими отсюда последствиями. «Я знал, что я не такой, как все», – произносит маленький Том (будущий лорд Волан-де-Морт), «склонив голову, как будто в молитве». – «Я знал, что я особенный!» Как следствие такого самосознания – рано проявившиеся криминальные наклонности в отношении тех, кого он считает ниже себя: он без зазрения совести ворует вещи у своих однокашников, запугивает их, он открыто хвастается тем, что «может сделать человеку больно». Итог мы знаем: в четвёртом томе Волан-де-Морт противопоставил себя вообще всему человечеству: «Я гораздо, гораздо выше, чем человек».

Волдик

Истоки «оккультного расизма» Волан-де-Морта кроются очень глубоко, я бы даже сказал – по-фрейдистски глубоко: в тайне его рождения. Его отец-магл, по существу, предал его и никогда не интересовался судьбою сына. С точки зрения современной психологии – это серьёзное оправдание. Но разве меньше оснований для «оккультного расизма» было у Гарри Поттера, подвергавшегося систематическим издевательствам со стороны кузена-магла и его дружков? Между тем, уже двенадцатилетний Гарри во втором томе (в книге) декларирует: «Мне всё равно, магл ты или волшебник. Лично я против маглов ничего не имею». И ничто так не коробит его, как презрительные выражения «грязнокровка» и «осквернитель рода», отпускаемые некоторыми волшебниками. Так через противопоставление Гарри и Волан-де-Морта Роулинг проводит мысль о неизбежной спутнице человеческой свободы – абсолютной ответственности человека. Гарри оказывается способен перешагнуть через собственные обиды и комплексы, если этого требует благо ближнего. И в этом, пожалуй, кроется один из источников той самой «силы» Гарри Поттера, которой, согласно пророчеству, «не будет знать» Волан-де-Морт: в отличие от «тёмного лорда», Гарри – господин самому себе и своим желаниям. 

                     Гаррик

Впрочем, на этом пророчестве стоит остановиться отдельно. Подлинным апофеозом проповеди человеческой свободы (причём именно в христианском смысле) становится в «Гарри Поттере» следующий эпизод. Гарри и Дамблдор обсуждают давнее пророчество, касающееся предстоящего поединка Гарри с Волан-де-Мортом. И Гарри неожиданно слышит: «… сказанное в пророчестве лишь потому исполнено значения, что им его наделил Волан-де-Морт. Волан-де-Морт выбрал тебя, потому что ты представляешь для него наибольшую опасность, а сделав это, сам же тебя в такого человека и превратил… Если бы Волан-де-Морт ничего о пророчестве не узнал, могло бы оно сбыться? Значило бы хоть что-нибудь? Конечно же нет! … Волан-де-Морт сам создал худшего своего врага, как делают и все остальные тираны.» На возражения же Гарри: «Разве всё это не сводится к одному и тому же? Я должен попытаться его убить, иначе…» Дамблдор отвечает: «Разумеется, должен. Но не потому, что так говорится в пророчестве. А потому, что ты сам не будешь ведать покоя, пока не предпримешь такую попытку! Вообрази, прошу тебя, только на миг вообрази, что ты никогда о пророчестве не слышал. Какие чувства ты питал бы сейчас к Волан-де-Морту?» И Гарри делает правильные выводы. Он начинает понемногу понимать «разницу между тем, что тебя выволакивают на арену, где ты должен лицом к лицу сразиться со смертью, и тем, что ты сам, с высоко поднятой головой, выходишь на эту арену. Кое-кто сказал бы, что выбор тут невелик, но Дамблдор знал, а теперь, думал Гарри…, знаю и я: в этой разнице вся суть и состоит».

В наш век повального увлечения всевозможными сомнительными пророчествами, ясновидением и астрологическими «прогнозами», когда эта нездоровая мода проникла даже внутрь церковной ограды (в лице псевдоправославных поделок типа «Господь открывает избранным своим»), когда даже Серафима Саровского и Иоанна Кронштадтского пытаются поставить на одну доску с оккультными визионерами типа Ванги и Нострадамуса, эти отрезвляющие размышления Дамблдора и Гарри не должны пройти мимо детей. Не «космические энергии», не расположение светил, не бесовские игрища, не колдуны и «жидомасоны», «ни ина тварь кая» определяют поступки человека и его будущее, а только свободное произволение человека, склоняющееся либо на сторону добра (то есть, в конечном счёте, Бога), либо на противоположную сторону. По мысли Ф.М. Достоевского, «дьявол с Богом борется, и поле битвы – сердца человеческие», человек же волен занять в этой схватке ту или другую сторону, что и определяет его духовную участь. И если Сам Господь не насилует воли человека («Се, стою и стучу»), то тем более нет такой власти у «стихий мира сего», у «космических энергий», колдунов и демонов. Посему – «глядите, како опасно ходите».

Итак, из 6-го «Гарри Поттера» напрашивается следующий вывод: только сам человек ответственен за свои поступки, никакие внешние обстоятельства не могут служить оправданием греха. И с собственной «обидой на жизнь» надо уметь бороться.  



[1] дословно по английскому тексту книги, в фильме эта фраза звучит несколько иначе: «Человека определяют не заложенные в нём способности, а только сделанный им выбор».

Что сильнее – вера, магия или… любовь?

Перефразируя «классиков научного коммунизма», сформулировавших «основной вопрос философии», можно сказать, что основной вопрос православного фэнтези – жанра, который стремительно складывается у нас на глазах (Юлия Вознесенская, Дмитрий Емец, Никос Зервас, Ольга Никитина и иже с ними), пусть иногда и принимая уродливые формы, – звучит так: что сильнее – магия, вера или дубовый дрын? И, к сожалению и стыду нашему, значительная часть якобы-православных авторов выбирает именно третий вариант (как, например, Никос Зервас в печально знаменитой сказочке «Дети против волшебников», которая, будь она выпущена действительно церковным издательством, вполне могла бы сделать Православную Церковь объектом уголовного преследования).

Несколько иначе – в русле традиционных народных сказок – ставится проблема в «Гарри Поттере». Вера в качестве варианта там не рассматривается по понятным причинам: если бы Роулинг распростёрла своих волшебников ниц перед образом Христа, это стало бы проповедью совместимости христианства и магии, каковую проповедь можно было бы только анафематствовать[1]. Магия не даёт достаточной защиты: во-первых, чтобы стать хорошим волшебником в мире Роулинг, надо долго и усиленно тренироваться, а во-вторых, не будем забывать горестного замечания бывшего министра магии Корнелиуса Фаджа[2]: «Всё дело в том, что и наши противники тоже умеют колдовать». Тем более не рассматривается в качестве защиты «дубовый дрын»: любой мало-мальски уважающий себя волшебник в мире Роулинг в совершенстве владеет искусством «трансфигурации» и легко может превратить любое направленное против него магловское оружие во что-нибудь безобидное[3] – что с успехом проделывает в книге Фред Уизли, превращая брошенный в него нож в бумажный самолётик. Даже костры инквизиции настоящим волшебникам в мире Роулинг не страшны (см. кн. «Гарри Поттер и узник Азкабана»). Чем же по мнению писательницы можно защититься от чародеев?




           Ответ на этот вопрос даёт опять-таки Дамблдор. Уже в первом томе он поясняет Гарри, что тот защищён жертвенной любовью матери. В пятом томе эта тема раскрывается более ярко и полно: «В отделе тайн есть комнатка. Её всегда держат запертой. В ней хранится сила, одновременно более чудесная и более ужасная, чем смерть, чем человеческий разум, чем силы природы. Этой силой ты обладаешь в достатке, а Волан-де-Морт, наоборот, вовсе её лишен. Она уберегла тебя от полного подчинения Волан-де-Морту, поскольку он не может пребывать в теле, где обитает столько силы, глубоко ему ненавистной. Имя этой спасительной силы – любовь». Таким образом, защитой Гарри оказывается не только, да и, пожалуй, не столько жертва его матери, сколько его собственная способность к любви. В фильме это показано ещё более ярко: Волан-де-Морт пулей вылетает из сознания Гарри после того, как он произносит: «Мне очень жаль тебя». Вынести жалости к врагу (предписываемой Евангелием) «тёмный лорд» оказывается не в состоянии.  Мысль о том, что магия с завидным постоянством оказывается бессильной перед истинной любовью вообще проходит красной нитью через весь поттеровский цикл. Но если в предыдущих томах речь об этом шла преимущественно в теории (стоит заметить, кстати, что Дамблдор фактически цитирует Библию, где есть такие слова: «Крепка, как смерть, любовь,» – что было верно подмечено о. Андреем Кураевым), то в шестом томе настаёт черёд её проверки на практике.

Я говорю опять-таки о крестражах. Похоже, Волан-де-Морт вообще не верил всерьёз в способность опытного и чистокровного волшебника к самопожертвованию. Во всяком случае, любовь всегда казалась ему не более, чем постыдной слабостью. Именно на этом убеждении он построил защиту одного из своих крестражей – медальона Салазара Слизерина.

Медальон был спрятан в пещере, на острове посреди подземного озера, в чаше, наполненной ядовитым зельем, которое необходимо было выпить. Зелье это сперва внушало человеку непреодолимый страх, вызывая в его памяти самые тяжёлые и жуткие воспоминания, а затем – непреодолимую жажду. Желая утолить эту жажду, человек наклонялся к озеру – и становился добычей обитающих в нём многочисленных зомби[4]. Потайная лодка, на которой можно было добраться до острова, была способна нести только одного взрослого волшебника.


Дамблдор и Гарри над чашей с крестражем


             Чтобы преодолеть такую защиту, по мнению Волан-де-Морта, волшебник должен был захватить с собой жертву – магла, ребёнка или домового (их присутствия заколдованная лодка не чувствовала), которую и обречь на верную смерть, заставив выпить зелье. А поскольку никто из его противников, как он наверняка знал, на такое злодеяние никогда не решится, то за свой крестраж тёмный лорд мог быть спокоен. И вот эта-то уверенность его и погубила.

Случайный прохожий в этой компании

Достать фото Регулуса Блэка не удалось по понятным причинам: в фильме его нет. Вот его портрет. Автор - некая Сара Кларк.

Его тайник был вскрыт дважды, и оба раза одинаково. Первым это проделал некий Р.А.Б., который и завладел настоящим крестражем. Из седьмой книги становится известно, что под этими инициалами скрылся родной брат Сириуса Блэка Регулус Арктурус. Зная, что внутри пещеры и из неё трансгрессировать (т.е. телепортироваться, говоря по-научному) нельзя, и убедившись, что домовые легко преодолевают антитрансгрессионную защиту, Регулус захватил с собой домового Кикимера, которому и передал крестраж, выпив яд. Тем же путём прошёл, спустя годы, и Альбус Дамблдор, на этот раз вместе с Гарри, глазами которого мы и видим ситуацию. Оба раза сильный волшебник приносит в жертву собственную жизнь, предоставляя спасение (вместе с похищенным медальоном) более слабому существу. Любовь, доходящая до самопожертвования, оказывается способной разрушить самую совершенную магическую защиту («А защита была в конечном счете придума­на неплохо», – признаёт Дамблдор, когда пещера с «инферналами» остаётся позади). А это именно та любовь, которая заповедана нам Христом («Больше сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя», – любимая Евангельская цитата всех православных публицистов 90-х годов) и которую Сам Господь явил на Голгофе.

Таким образом, защиту от колдовства в «Гарри Поттере», как и в большинстве традиционных сказок – от «Белоснежки» братьев Гримм и «Мёртвой царевны» Пушкина до «Чародеев» Стругацких – даёт любовь[5]. Но любовь не простая, а … Евангельская. 



[1] Хотя полученное во младенчестве крещение героев поттерианы всё же защищает: потомственный маг Рон, в отличие от Гарри, не способен противостоять заклятию «империус» и легче поддаётся вредоносному влиянию крестражей. Это соответствует реальному духовному опыту Православия: протодиакон Андрей Кураев имел случай общаться с сатанистами, жаловавшимися, что им «мешает» полученное в детстве Крещение.

[2] оно есть в книге, но опущено в фильме

[3] Поэтому абсолютно беспочвенны мечты вождя скинхедов Егора Холмогорова о том, чтобы «ухайдокать Волан-де-Морта крылатой ракетой».

[4] Примечательно, что Роулинг избегает использования данного термина, заменяя его другим – инферналы. Тут, во-первых, сознательный отказ от оккультной терминологии, а во-вторых – прямое указание на бесовскую природу магии («infernal» – по-английски означает «адский»).

[5] «— Выходит, пророчество, говоря о силе, кото­рой не будет знать Темный Лорд, подразумевает все­го-навсего любовь? — спросил несколько обескура­женный Гарри.

— Да, всего-навсего любовь, — ответил Дамбл­дор».

Партийное строительство по Медведеву – возвращение к истокам

Практически сразу после инаугурации президента Путина в Москве состоялся съезд партии «Единая Россия» под председательством экс-президента Д.А. Медведева. Партию, по словам бывшего президента и нынешнего премьера, ожидают серьёзные реформы, связанные с внутренней демократизацией.

По словам Медведева, внутри партии в настоящий момент существуют три платформы – «патриотическая», «либеральная» и «социалистическая». Если я правильно понял, то «патриотическая» платформа – это единомышленники министра культуры В.Р. Мединского и петербургского депутата Милонова, видящие главную цель в отстаивании внешнеполитических интересов России на международной арене, в укреплении властной вертикали и в возрождении на новом «витке исторической спирали» традиций христианской государственности (в частности, в укреплении общественной нравственности и исторической памяти). «Либеральная» платформа – это единомышленники самого Медведева, выступающие за укрепление начал «толерантности» и прав человека в обществе, за интеграцию в «мировое сообщество» и активное заимствование опыта «передовых стран Запада». Что представляет собой «социалистическая» платформа в «Единой России», мне понять не дано, ибо никаких требований усилить социальные аспекты в политике я со стороны партии власти не слышал. Но, наверное, они есть, ибо уровень социального благополучия россиян, если сравнивать его с 90-ми годами, за годы правления Путина и Медведева существенно вырос. Но в любом случае, линия политического размежевания, усматриваемая экс-президентом в его партии, чётко повторяет традиционное размежевание русских мыслителей XVIIIXIX веков.

Как мне представляется, не нужно повторять неудачный опыт партийного строительства 90-х, когда каждый мало-мальски заметный политический лидер непременно стремился сформировать «под себя» отдельную политическую партию. В итоге среднестатистический избиратель не мог разобраться в десятках красивых, но абсолютно неинформативных названий и голосовал всё равно за одну из двух политических сил, от которых было ясно, чего  ожидать. Те, кому было «за державу обидно», отдавали свои голоса за коммунистов, те же, кого больше беспокоила возможность «возврата к тоталитаризму», голосовали за правительственную партию, будь то гайдаровский «ВыбРос»[1], черномырдинский «Наш дом – Газпром» или путинский «МеДвЕдь»[2].

Собственно, успех «Единой России» на выборах 2004 и 2008 годов объяснялся именно тем, что она сумела наполнить патриотическую идею некоммунистическим содержанием, вобрать в неё основные «завоевания» «демократических сил» и тем самым объединить умеренные круги из двух доселе непримиримых лагерей – «демократов» и «патриотов», а также привлечь ту часть электората, которая по тем или иным мотивам не могла голосовать ни за необольшевиков, ни за ельцинистов. Не думаю, что сегодня сознательность электората выросла настолько, чтобы регистрация карликовых партий типа немцовского «ПарНаСа» или удальцовского «Левого фронта» что-либо изменила в распределении голосов. Разве что всякие политические неудачники, бывшая «элита» лихих 90-х, оттёртая от кормушки новым поколением государственников, почувствуют моральное удовлетворение. Будь я неправ, «Яблоко» г-на Явлинского имело бы больший успех на думских выборах. Народ как выбирал между «партией власти» и «партией красного реванша», так и будет выбирать. Некоторые запутавшиеся избиратели не изменят общей картины, как не изменят её и накачанные наркотой и задуренные интернет-активистами пополам с «Домом-2» подростки – их у нас пока, слава Богу, не большинство[3]

В этой связи рассуждения Д.А. Медведева о партийном строительстве выглядят весьма своевременными. То, что предлагает экс-президент для «Единой России», будучи перенесено на партийную систему в целом, по сути дела представляет собой возврат к традиционному для России политическому делению. Уже в средние века, если верить, в частности, сочинениям историка-протоиерея Александра Соколова, существовал спор между западниками и почвенниками, персонализированный в противоположении князей Александра Невского и Даниила Галицкого. Если кратко, то выбор стоял такой: бороться ли в союзе с Западом против Орды (Даниил) или договариваться с Ордой и бороться против Запада (Александр). Причём если западники в качестве главного аргумента выставляли, как это ни парадоксально, национальные интересы, то «почвенники», в противовес им, упирали на интересы религиозные: монголы, по крайней мере, не трогали Церковь, Европа же ставила своей первоочередной задачей насаждение на Руси католицизма[4] (какими средствами – см. в старом советском фильме «Александр Невский»; в отличие от многого другого, сцены в захваченном Пскове – не преувеличение). И принятие католицизма выдвигала в качестве необходимого условия своей помощи.

В дальнейшем это же идеологическое противостояние с небольшими вариациями воспроизводится и в эпоху Ивана Грозного, и в период Смуты начала XVII века, и при Алексее Михайловиче, не говоря уже о XVIII столетии, вся политическая борьба которого – это именно борьба западнической и почвеннической партий[5].

А начиная с XIX века происходит не только философское оформление идеологических платформ этих партий[6], но и возникновение третьей силы – социалистической. Можно сколько угодно говорить о чуждости социализма русскому духу и коренной порочности его идей, но нельзя отрицать, что социализм не только нашёл в России большое количество сторонников (и отнюдь не только среди нацменов), но и привлёк на свою сторону серьёзные умы – философские и литературные. Социализм пришёлся ко двору – ибо русский народ подсознательно мечтал о нём. Отрицать это – значит игнорировать практически весь русский фольклор. В итоге после 1917 года социалистические силы прочно утверждаются у власти – на семьдесят долгих лет, которые ещё больше увеличили число их сторонников.

Если теперь мы посмотрим на наш сегодняшний политический спектр, то мы без труда заметим, что все существующие на нём политические силы – от многотысячной правящей «Единой России» до самых маргинальных группировок – очень легко классифицируются в один из трёх лагерей, выделенных экс-президентом Медведевым. Причём политический спектр нашей страны на сегодняшний день (а точнее – начиная с горбачёвских времён) сильно перекошен в западническую сторону. «Единая Россия» и лично Путин на выборах 2011 – 2012 годов собрали большую часть голосов патриотического электората, но по сути своей это типично западническая партия, не только активно перенимающая опыт «развитых демократий» и стремящаяся к углублению «международной интеграции», но и видящая в этом цель и смысл своей политики[7]. Основная «системная» оппозиция ей – социалистическая КПРФ, по совместительству занимающая и место «почвенников». По сути же почвеннический фланг политического спектра остаётся не занят, ибо традиции, на которые опирается КПРФ, не только никак не связаны с историческими традициями Руси – России, но и прямо им противостоят, чему лучшее подтверждение – отношение нынешнего руководства КПРФ к геноциду православных верующих в 20-е – 30-е годы и к расстрелу Царской Семьи. Никакого гласного осуждения этих преступлений со стороны Зюганова со товарищи до сих пор так и не последовало[8].

Если бы в ближайшее время удалось сформировать достаточно многочисленную и достаточно умеренную в своих требованиях консервативную (националистическую или клерикальную) политическую партию, наша партийная система приобрела бы законченность и как следствие – стабильность. Но для этого необходимо отсечь экстремистов. Праворадикальные экстремисты здесь представляют наибольшую опасность. С одной стороны они своими абсолютно неадекватными заявлениями (типа апологии еврейских погромов начала ХХ века, «канонизации» Ивана Грозного или отождествления ИНН с «печатью антихриста») дискредитируют русскую национальную идею. С другой стороны, они притягивают к себе мысли и сочувствие значительной части патриотической общественности (главным образом молодёжи), выставляя своих более умеренных единомышленников «изменниками», «западниками» и «еретиками». В итоге патриотический лагерь раскалывается на мелкие, враждующие друг с другом группировки[9], а лидеры, которые могли бы при благоприятном стечении обстоятельств стать ядром консолидации патриотической общественности и её рупором в парламенте, оказываются в плотной изоляции. 

Нет порядка и на западническом фланге. Ни одно нормальное правовое государство (а тем более – такое ослабленное, как наше) не может себе позволить такую роскошь, как «несистемная оппозиция». Независимость государства,  неприкосновенность его территорий и основы конституционного строя должны быть вне дискуссии, иначе государство просто развалится, как развалился СССР. В той же Америке никакие другие политические партии, кроме республиканской и демократической, не могут претендовать на места в Конгрессе и в Белом Доме, несанкционированные же уличные шествия и пикеты беспощадно разгоняются полицией – вплоть до применения огнестрельного оружия. У нас же почему-то значительная часть общественности полагает допустимым существование политических группировок, чуть ли не открыто призывающих к уничтожению российской государственности, во всяком случае, позволяющих себе порицать действия правительства и военного командования в тылу воюющей армии (как это было во время Второй Чеченской кампании 1999 – 2004 годов) и призывать к отказу от ряда стратегически важных территорий (Кавказ, Курильские острова) в угоду западным «партнёрам»…

Так что вместо того, чтобы поощрять создание партий-однодневок с экзотическими названиями и тешить самолюбие их вождьков, лучше было бы стимулировать (как – отдельный вопрос) образование трёх основных партий – западнической (её основу могла бы составить нынешняя «Единая Россия» с привлечением здоровых общественных сил из либерального лагеря), социалистической (на основе нынешней КПРФ с вливанием в неё более мелких партий и групп аналогичной направленности) и почвеннической (её создание – вопрос будущего, хотелось бы надеяться, что ближайшего). Только тогда демократические механизмы у нас в России смогут реально заработать.



[1] Выбор России.

[2] Межрегиональное движение «Единство». Объединившись с блоком Ю. Лужкова «Отечество – вся Россия», эта организация конца 90-х превратилась в нынешнюю «Единую Россию».

[3] Любопытно, кстати, что революционеры во все века – и в 1917-м, и в 1991-м, и сейчас – главную ставку делают именно на учащуюся молодёжь. Расчёт предельно понятен. С одной стороны, «детям вечно досаден их возраст и быт», и так хочется почувствовать себя причастным к истории, особенно если тебе ещё нет 18-ти, и ты не имеешь права голосовать. По собственному опыту это знаю. С другой, подростки ещё не имеют семьи и потому не привыкли ещё отвечать за последствия своих поступков. Их легче вовлечь в какую-нибудь авантюру. Да и просто гормоны играют, и хочется пощекотать себе нервы.

[4] См. Соколов А.Н., протоиерей. Святой витязь Земли Русской. – Нижний Новгород, 2010.

[5] Эту борьбу не следует воспринимать упрощённо: дескать, «поборники святого Православия противостояли апостасии, занесённой на Русь Петром Первым». Скажем, императрица Екатерина Вторая, которую трудно упрекнуть в чрезмерной набожности, была в целом сторонницей почвеннической партии – и именно при ней произошло существенное ослабление позиций Православной Церкви и появились первые новомученики и новоисповедники – сщмч. Арсений (Мациевич) и прп. Феодор Санаксарский (Ушаков). Попытка же возвращения к идеалам христианской государственности связана с именем западника Павла Первого. Следует также учесть, что западническая партия XVIII века сама была неоднородна, что отражало борьбу протестантских государств с католическими за влияние в России. Царевич Алексей Петрович был не меньшим западником, чем его отец, но если прагматичный Пётр перенимал передовой опыт протестантских стран (бывших на тот момент наиболее развитыми в промышленном и военном отношении), то мечтательный и созерцательный Алексей тяготел к католичеству. Не творения святых отцов Православия были его настольными книгами, а кардинал Бароний.

[6] При том, что и западники, и почвенники XIX века в политическом отношении были либералами.

[7] «Единая Россия» – это классические западники а-ля XIX век, видящие в подражании Западной цивилизации путь к укреплению Российского государства. Партии, занимающие более западническое положение, нежели «ЕдРо», – это уже, скорее, не западники, а просто изменники (в лучшем случае – беспросветные идеалисты и лунатики), ибо национальных интересов России для них не существует в принципе. Только «права человека», «толерантность», «интересы мирового сообщества» да призыв «жить как все люди». Очевидно, наших славных предков (Суворова, Ушакова, Тютчева, Достоевского, Менделеева, Соловьёва, Рублёва, Дмитрия Донского, Петра Первого, Николая Второго, Сталина, Жукова, Зою Космодемьянскую, Чкалова, Гагарина…) эти «либералы» с большой дороги людьми не считают – ибо отказывают в этом звании их сегодняшним единомышленникам.

[8] Более того, периодически издаются материалы в защиту «красного террора», с которыми приходится вести полемику как официальным церковным структурам, так и православным публицистам и историкам – игумену Игнатию (Душеину), протоиерею Георгию Митрофанову, протодиакону Андрею Кураеву, П.В. Мультатули, А.Н. Боханову и другим. 

[9] Например, Михаил Назаров терпеть не может Петра Мультатули и при любом удобном случае поливает его грязью. 

Летний папа

Чью форму носили «каппелевцы» в фильме «Чапаев»?



              Часто приходится читать, что «Офицерский каппелевский полк» (никогда в действительности не существовавший) в культовом советском фильме «Чапаев» одет в форму Офицерской Марковской дивизии (из армии Деникина), которая показалась режиссёрам более эффектной и более соответствовала «мрачному» облику «врагов революции». Попробуем разобраться, так ли это.

Collapse )