Об атамане Каледине и авантюрах
11 февраля сего года исполнилось ровно 105 лет со дня трагической кончины Алексея Максимовича Каледина - первого выборного атамана Донского казачьего войска за несколько столетий, родоначальника Белого Движения на Дону, выдающегося полководца Первой Мировой войны. В СССР Каледин считался своеобразным человеком-символом, олицетворением Белого Движения наряду с Колчаком, Деникиным и Врангелем, между тем, его участие в Гражданской войне - это месяц с небольшим, он не дожил даже до знаменитого Ледяного Похода. Отчаявшись поднять донских казаков на борьбу с большевицким переворотом, узнав, что Добровольческая Армия покидает область Войска Донского и уходит на Кубань, Каледин решился на последнее средство - покончил с собой, выстрелив себе в сердце.
Тело атамана Каледина в гробу
Впоследствии красный командарм С.М. Будённый, вспоминая о событиях 1918 года, позволял себе комментировать гибель атамана в следующих интонациях: "Усилиями советских войск и красногвардейских отрядов, а также рабочих, крестьян и революционных казаков в самой Донской области в начале 1918 года мятежная калединщина была разгромлена. Атаман Каледин накануне краха своей контрреволюционной авантюры застрелился". Что ж, красному военачальнику поведение Каледина и должно было показаться авантюрой: большевики привыкли мыслить массами и не мыслили победы иначе чем во главе "революционного класса", за Калединым же, казалось, никакой социальной опоры, кроме кучки офицеров, не стояло. Ни казачество, как я уже говорил, ни тем более буржуазия поддерживать его борьбу не собирались. Про то, что выступать против "единственно научной идеологии" с точки зрения большевиков вообще было чистым безумием, я уж вообще молчу.
Однако как раз Каледин был абсолютно чужд каким бы то ни было авантюрам. Алексей Максимович был крупным военным специалистом, по первому разряду окончившим Академию Генерального Штаба (куда и поступить-то способностей хватало далеко не у каждого), а в Первую Мировую войну зарекомендовал себя как выдающийся военачальник. А.И. Деникин в своих мемуарах аттестовал Каледина как человека спокойного и упорного, особенно подчёркивая его расчётливость. Каледина, как свидетельствуют его сослуживцы, скорее можно было упрекнуть в излишней дотошности и педантизме, нежели в склонности к авантюрам. Брусилов же и вовсе укоряет Каледина за нерешительность. Конечно, Алексею Максимовичу порой приходилось проявлять на поле боя отчаянную храбрость, но это всегда диктовалось военной необходимостью, а не свойствами его характера. Так, в августе 1914 года Каледин, командуя 12-й кавалерийской дивизией, получил от командарма Брусилова страшный приказ: "12-й кавалерийской дивизии - умереть. Умирать не сразу, а до вечера". Означало это - держать оборону во что бы то ни стало, ценой каких угодно потерь, но не отступать. Эта оборона была необходима, чтобы спасти русскую 48-ю пехотную дивизию: дивизия оказалась в критическом положении, ей грозило окружение. Каледин не только выручил пехотинцев, но и своих бойцов сумел сохранить, заняв с тремя полками жёсткую оборону, а с четвёртым - Ахтырским гусарским - предприняв в решающий момент боя атаку в конном строю. Эти действия Каледина, выполнившего боевой приказ и сохранившего от уничтожения свою дивизию, сразу же выявили в нём талантливого полководца. В 1916 году, во время Брусиловского прорыва, Каледин, уже ставший к этому времени командармом, перенёс свой командный пункт прямо в передовые окопы своей пехоты. Это не была пустая бравада: просто армия вела тяжелейшие бои за Ковель, наступление захлебнулось, атаки приводили лишь к увеличению потерь. Не имея полномочий прекратить эти бессмысленные атаки и перейти к обороне, Каледин сделал последнее, что он мог сделать для сохранения боевого духа своих войск - разделил с ними все опасности. Уже в этом его жесте отчётливо проступают контуры будущего 11 февраля 1918-го...
В разгар успехов 1916 года, когда большинство русских офицеров уже безоговорочно верили, что самое трудное уже позади, что победа не за горами, а Центральные Державы - на грани катастрофы, Каледин был одним из немногих полководцев, кто не разделял всеобщей эйфории. Он говорил о том, что предстоят бои, куда более тяжёлые, чем прежде, и потери куда более кровавые, нежели уже понесённые. Говорил о том, что во имя победы надо упорно трудиться, что победу надо заслужить и провидчески замечал, что Россия этой победы может оказаться не достойна. И рядом с ним такими же серьёзными и вдумчивыми становились и его офицеры, рядом с ним и они, молодые и неопытные, начинали понимать огромность стоящей перед ними задачи и лежащей на них ответственности.
Алексей Максимович Каледин в период Первой Мировой войны.
Не был склонен Каледин и к политическим авантюрам, на которые так богат был трагический 1917 год. Он как мог - честно выполнял свой офицерский долг. И противился "демократизации" армии, поскольку видел, к чему ведёт эта идиотская мера нового правительства: солдаты утрачивали всякое понятие о дисциплине, фронт разваливался, солдатские комитеты блокировали приказы командования о наступлении - а между тем, значительные русские территории, как я уже говорил, оставались под немецкой оккупацией. Каледин поддержал Корниловское выступление - но не потому, что, якобы, был склонен к авантюрам, а потому, что видел в корниловской программе последнее средство стабилизировать фронт.
Надо признать, содействовал он Корнилову очень умно. Не давая оснований обвинять себя в контрреволюционности, Каледин на всех совещаниях, проводившихся летом 1917 года, последовательно отстаивал меры, гораздо более радикальные, чем то, что предлагал Корнилов. Например, если Корнилов стоял за ограничение произвола солдатских комитетов, то Каледин настойчиво требовал эти комитеты ликвидировать. Таким образом, Алексей Максимович сознательно принимал на себя весь гвалт и всю ненависть леворадикальной общественности, давая Корнилову шанс быть услышанным, а его программе оздоровления фронта и тыла - получить поддержку.
И если такой разумный и осторожный человек, как Каледин, в 1018 году бескомпромиссно встал на путь борьбы с советской властью, то виноват в этом явно был не авантюризм, никогда ему не присущий, и уже тем более не пресловутая "ненависть к трудовому народу", в которой большевики так любили обвинять своих противников. Просто Каледин понимал, какой страшный ущерб нанесла России революция и "демократизация" армии, видел, с какой лёгкостью Керенский пожертвовал национальными интересами страны во имя пресловутых "завоеваний революции". Большевики же были не просто принципиальными углубителями этих "завоеваний", но и прямыми национальными изменниками, сознательно отдававшими русские земли в руки врагов.
Атаману, вероятно, и в голову не могло прийти, что настанет день, когда вполне себе белый, контрреволюционный генерал и природный казак Краснов будет готов отдать немецким оккупантам куда более обширные русские территории, нежели большевики, что его преемник на посту донского атамана начнёт зазывать немцев в Воронеж и Царицын и строчить кайзеру верноподданнические письма. Но то, что казаки единодушно и охотно отдали власть над собой Краснову всего лишь два месяца спустя после установления на Дону советской власти, исчерпывающе характеризует политику большевиков в отношении казачестве. Каледин это предвидел - и потому сознательно и обдуманно встал на сторону Корнилова и Алексеева, предоставив им Область Войска Донского для формирования антибольшевицких войск. Так требовал его патриотический и религиозный долг.
Алексей Максимович Каледин - донской атаман
Но Каледин понимал и ещё одну вещь, которую часто не замечали противники большевизма. Каледин видел, что большевицкая пропаганда ложится на благодатную почву, что демагогические обещания красных узурпаторов выглядят крайне привлекательно для политически незрелых слоёв русского общества, в особенности - для его беднейших слоёв. И что абсолютная нереализуемость большевицких лозунгов мало смущает тех, кто идёт за большевицкими агитаторами. "Большевизм слишком притягателен для масс, - говорил он. - Кто знает, как пойдут события дальше?" Каледин видел, как разъедает революция казачьи устои и просто обычную человеческую нравственность, как под влиянием революционной пропаганды разложившиеся казаки нападают на тех немногочисленных своих товарищей, кто ещё сохранил понятие о воинском долге, как некоторые казаки доходят до того, что за деньги продают красногвардейцам своих же офицеров. Именно по этой причине Каледин настаивал, что "против большевизма на Дону следует немедленно принять меры", именно в силу крайней притягательности большевизма для масс в сочетании с крайней опасностью его для России Каледин стремился любой ценой оградить Дон от большевицкого влияния. Даже ценой собственной жизни.
_________________________
Подробнее о биографии Алексея Максимовича Каледина можно почитать здесь:
Ни о какой "авантюре" в свете такой биографии явно не может идти речи. Не было никакой контрреволюционной авантюры Каледина - было чёткое осознание опасности и сознательное стремление этой опасности противостоять. Не вина Каледина, что помешать распространению большевизма оказалось не в его силах.
Средство кошмарное, о нём невозможно помыслить благочестивому христианину, каковым Алексей Максимович Каледин всю свою жизнь был. Однако важно понимать, что именно толкнуло его на такой поступок. Каледин был не просто первым за несколько столетий выборным атаманом Донского казачьего войска - казаки уговаривали его принять атаманское звание. Каледину много говорили о том, что именно вокруг его имени может объединиться донское казачество в условиях раздрая, вызванного Февральской революцией. "Смотри, не измени, атаман", - напутствовал Каледина один из стариков. "Себе не изменю", - ответил тогда Каледин. Он и впрямь не отделял своей судьбы от судьбы Донского казачества.
Однако теперь оказывалось, что чаяния казачества и чаяния атамана решительно расходятся. Атаман чётко осознавал, какое будущее готовят большевики Дону, слышал наверняка, в каких интонациях отзывался о казаках их предводитель Ленин (полагавший, что казак - всегда и везде враг). Знал он и то, что большевики люто ненавидят христианство, ожидал, что многочисленные храмы в донских станицах с приходом красных будут разграблены и осквернены. Наконец, как фронтовой генерал, он прекрасно видел, какую пропаганду вели большевики среди солдат, как призывали воткнуть штыки в землю и разойтись по домам в то самое время, когда под немецкой оккупацией оставались значительные русские территории. Но то, что понимал Каледин, не хотели понимать казачьи массы, не испытавшие ещё на своей шее большевицкого владычества. Долгие годы относительно вольной жизни при царях и месяцы практически полной автономии при "временных" вселили в них ложную надежду, что и с "советами" удастся договориться по-хорошему. Эти ложные надежды подогревались и многочисленными казаками-фронтовиками, вернувшимися по родным куреням и принесшими с собой кашу из революционной пропаганды, которой усиленно нашпиговали их мозги агитаторы различных левых партий. К тому же казаки смертельно устали от затянувшейся войны и встревать в новую не желали.
Таким образом, оказывалось, что не прошло и года, как основная масса казачества спокойно отреклась от того выбора, который эта же самая масса сделала литом 1917 года. Доверив судьбу войска Каледину, казаки теперь отказывались за ним идти. В этих условиях Каледин мог бы, наверное, спасти свою жизнь, уступив требованиям Донревкома и сдав ему свои полномочия. Однако атаманом его избирал Круг - представительный и полномочный съезд избранных народом делегатов. Донревком же возник явочным порядком. Местные большевики много говорили о "народности" своей власти - но как раз народ их ни на что и не уполномочивал. Сдать им власть означало предать доверие всего народа Донской области. Каледин же был человеком с обострённым чувством долга.
Оставалось одно средство - страшное, невозможное, но способное всколыхнуть казачье самолюбие. Самоубийство атамана, оказавшегося в безвыходном тупике между народным выбором и чувством долга с одной стороны и невозможностью противостоять узурпаторам власти - с другой, ещё могло бы пробудить в казаках совесть, заставить почувствовать стыд перед брошенным на произвол судьбы атаманом. И Каледин принял решение...
Однако теперь оказывалось, что чаяния казачества и чаяния атамана решительно расходятся. Атаман чётко осознавал, какое будущее готовят большевики Дону, слышал наверняка, в каких интонациях отзывался о казаках их предводитель Ленин (полагавший, что казак - всегда и везде враг). Знал он и то, что большевики люто ненавидят христианство, ожидал, что многочисленные храмы в донских станицах с приходом красных будут разграблены и осквернены. Наконец, как фронтовой генерал, он прекрасно видел, какую пропаганду вели большевики среди солдат, как призывали воткнуть штыки в землю и разойтись по домам в то самое время, когда под немецкой оккупацией оставались значительные русские территории. Но то, что понимал Каледин, не хотели понимать казачьи массы, не испытавшие ещё на своей шее большевицкого владычества. Долгие годы относительно вольной жизни при царях и месяцы практически полной автономии при "временных" вселили в них ложную надежду, что и с "советами" удастся договориться по-хорошему. Эти ложные надежды подогревались и многочисленными казаками-фронтовиками, вернувшимися по родным куреням и принесшими с собой кашу из революционной пропаганды, которой усиленно нашпиговали их мозги агитаторы различных левых партий. К тому же казаки смертельно устали от затянувшейся войны и встревать в новую не желали.
Таким образом, оказывалось, что не прошло и года, как основная масса казачества спокойно отреклась от того выбора, который эта же самая масса сделала литом 1917 года. Доверив судьбу войска Каледину, казаки теперь отказывались за ним идти. В этих условиях Каледин мог бы, наверное, спасти свою жизнь, уступив требованиям Донревкома и сдав ему свои полномочия. Однако атаманом его избирал Круг - представительный и полномочный съезд избранных народом делегатов. Донревком же возник явочным порядком. Местные большевики много говорили о "народности" своей власти - но как раз народ их ни на что и не уполномочивал. Сдать им власть означало предать доверие всего народа Донской области. Каледин же был человеком с обострённым чувством долга.
Оставалось одно средство - страшное, невозможное, но способное всколыхнуть казачье самолюбие. Самоубийство атамана, оказавшегося в безвыходном тупике между народным выбором и чувством долга с одной стороны и невозможностью противостоять узурпаторам власти - с другой, ещё могло бы пробудить в казаках совесть, заставить почувствовать стыд перед брошенным на произвол судьбы атаманом. И Каледин принял решение...
Тело атамана Каледина в гробу
Впоследствии красный командарм С.М. Будённый, вспоминая о событиях 1918 года, позволял себе комментировать гибель атамана в следующих интонациях: "Усилиями советских войск и красногвардейских отрядов, а также рабочих, крестьян и революционных казаков в самой Донской области в начале 1918 года мятежная калединщина была разгромлена. Атаман Каледин накануне краха своей контрреволюционной авантюры застрелился". Что ж, красному военачальнику поведение Каледина и должно было показаться авантюрой: большевики привыкли мыслить массами и не мыслили победы иначе чем во главе "революционного класса", за Калединым же, казалось, никакой социальной опоры, кроме кучки офицеров, не стояло. Ни казачество, как я уже говорил, ни тем более буржуазия поддерживать его борьбу не собирались. Про то, что выступать против "единственно научной идеологии" с точки зрения большевиков вообще было чистым безумием, я уж вообще молчу.
Однако как раз Каледин был абсолютно чужд каким бы то ни было авантюрам. Алексей Максимович был крупным военным специалистом, по первому разряду окончившим Академию Генерального Штаба (куда и поступить-то способностей хватало далеко не у каждого), а в Первую Мировую войну зарекомендовал себя как выдающийся военачальник. А.И. Деникин в своих мемуарах аттестовал Каледина как человека спокойного и упорного, особенно подчёркивая его расчётливость. Каледина, как свидетельствуют его сослуживцы, скорее можно было упрекнуть в излишней дотошности и педантизме, нежели в склонности к авантюрам. Брусилов же и вовсе укоряет Каледина за нерешительность. Конечно, Алексею Максимовичу порой приходилось проявлять на поле боя отчаянную храбрость, но это всегда диктовалось военной необходимостью, а не свойствами его характера. Так, в августе 1914 года Каледин, командуя 12-й кавалерийской дивизией, получил от командарма Брусилова страшный приказ: "12-й кавалерийской дивизии - умереть. Умирать не сразу, а до вечера". Означало это - держать оборону во что бы то ни стало, ценой каких угодно потерь, но не отступать. Эта оборона была необходима, чтобы спасти русскую 48-ю пехотную дивизию: дивизия оказалась в критическом положении, ей грозило окружение. Каледин не только выручил пехотинцев, но и своих бойцов сумел сохранить, заняв с тремя полками жёсткую оборону, а с четвёртым - Ахтырским гусарским - предприняв в решающий момент боя атаку в конном строю. Эти действия Каледина, выполнившего боевой приказ и сохранившего от уничтожения свою дивизию, сразу же выявили в нём талантливого полководца. В 1916 году, во время Брусиловского прорыва, Каледин, уже ставший к этому времени командармом, перенёс свой командный пункт прямо в передовые окопы своей пехоты. Это не была пустая бравада: просто армия вела тяжелейшие бои за Ковель, наступление захлебнулось, атаки приводили лишь к увеличению потерь. Не имея полномочий прекратить эти бессмысленные атаки и перейти к обороне, Каледин сделал последнее, что он мог сделать для сохранения боевого духа своих войск - разделил с ними все опасности. Уже в этом его жесте отчётливо проступают контуры будущего 11 февраля 1918-го...
В разгар успехов 1916 года, когда большинство русских офицеров уже безоговорочно верили, что самое трудное уже позади, что победа не за горами, а Центральные Державы - на грани катастрофы, Каледин был одним из немногих полководцев, кто не разделял всеобщей эйфории. Он говорил о том, что предстоят бои, куда более тяжёлые, чем прежде, и потери куда более кровавые, нежели уже понесённые. Говорил о том, что во имя победы надо упорно трудиться, что победу надо заслужить и провидчески замечал, что Россия этой победы может оказаться не достойна. И рядом с ним такими же серьёзными и вдумчивыми становились и его офицеры, рядом с ним и они, молодые и неопытные, начинали понимать огромность стоящей перед ними задачи и лежащей на них ответственности.
Алексей Максимович Каледин в период Первой Мировой войны.
Не был склонен Каледин и к политическим авантюрам, на которые так богат был трагический 1917 год. Он как мог - честно выполнял свой офицерский долг. И противился "демократизации" армии, поскольку видел, к чему ведёт эта идиотская мера нового правительства: солдаты утрачивали всякое понятие о дисциплине, фронт разваливался, солдатские комитеты блокировали приказы командования о наступлении - а между тем, значительные русские территории, как я уже говорил, оставались под немецкой оккупацией. Каледин поддержал Корниловское выступление - но не потому, что, якобы, был склонен к авантюрам, а потому, что видел в корниловской программе последнее средство стабилизировать фронт.
Надо признать, содействовал он Корнилову очень умно. Не давая оснований обвинять себя в контрреволюционности, Каледин на всех совещаниях, проводившихся летом 1917 года, последовательно отстаивал меры, гораздо более радикальные, чем то, что предлагал Корнилов. Например, если Корнилов стоял за ограничение произвола солдатских комитетов, то Каледин настойчиво требовал эти комитеты ликвидировать. Таким образом, Алексей Максимович сознательно принимал на себя весь гвалт и всю ненависть леворадикальной общественности, давая Корнилову шанс быть услышанным, а его программе оздоровления фронта и тыла - получить поддержку.
И если такой разумный и осторожный человек, как Каледин, в 1018 году бескомпромиссно встал на путь борьбы с советской властью, то виноват в этом явно был не авантюризм, никогда ему не присущий, и уже тем более не пресловутая "ненависть к трудовому народу", в которой большевики так любили обвинять своих противников. Просто Каледин понимал, какой страшный ущерб нанесла России революция и "демократизация" армии, видел, с какой лёгкостью Керенский пожертвовал национальными интересами страны во имя пресловутых "завоеваний революции". Большевики же были не просто принципиальными углубителями этих "завоеваний", но и прямыми национальными изменниками, сознательно отдававшими русские земли в руки врагов.
Атаману, вероятно, и в голову не могло прийти, что настанет день, когда вполне себе белый, контрреволюционный генерал и природный казак Краснов будет готов отдать немецким оккупантам куда более обширные русские территории, нежели большевики, что его преемник на посту донского атамана начнёт зазывать немцев в Воронеж и Царицын и строчить кайзеру верноподданнические письма. Но то, что казаки единодушно и охотно отдали власть над собой Краснову всего лишь два месяца спустя после установления на Дону советской власти, исчерпывающе характеризует политику большевиков в отношении казачестве. Каледин это предвидел - и потому сознательно и обдуманно встал на сторону Корнилова и Алексеева, предоставив им Область Войска Донского для формирования антибольшевицких войск. Так требовал его патриотический и религиозный долг.
Алексей Максимович Каледин - донской атаман
Но Каледин понимал и ещё одну вещь, которую часто не замечали противники большевизма. Каледин видел, что большевицкая пропаганда ложится на благодатную почву, что демагогические обещания красных узурпаторов выглядят крайне привлекательно для политически незрелых слоёв русского общества, в особенности - для его беднейших слоёв. И что абсолютная нереализуемость большевицких лозунгов мало смущает тех, кто идёт за большевицкими агитаторами. "Большевизм слишком притягателен для масс, - говорил он. - Кто знает, как пойдут события дальше?" Каледин видел, как разъедает революция казачьи устои и просто обычную человеческую нравственность, как под влиянием революционной пропаганды разложившиеся казаки нападают на тех немногочисленных своих товарищей, кто ещё сохранил понятие о воинском долге, как некоторые казаки доходят до того, что за деньги продают красногвардейцам своих же офицеров. Именно по этой причине Каледин настаивал, что "против большевизма на Дону следует немедленно принять меры", именно в силу крайней притягательности большевизма для масс в сочетании с крайней опасностью его для России Каледин стремился любой ценой оградить Дон от большевицкого влияния. Даже ценой собственной жизни.
_________________________
Подробнее о биографии Алексея Максимовича Каледина можно почитать здесь:
Ни о какой "авантюре" в свете такой биографии явно не может идти речи. Не было никакой контрреволюционной авантюры Каледина - было чёткое осознание опасности и сознательное стремление этой опасности противостоять. Не вина Каледина, что помешать распространению большевизма оказалось не в его силах.